И ниточка жизни не оборвётся | Областная газета (Свердловская область)
В мединституте Лариса Фечина была уверена, что будет детским инфекционистом. Казалось, борьба с инфекциями очень подходит для её темперамента, склада характера — максимально выкладываясь, быстро добиваться результата. Но оказалось жизнь в профессиональном плане приготовила ей более коварного врага, чем вирусы и бактерии.
Когда в 1985 году после интернатуры она пришла в Областную детскую клиническую больницу, главврач сказал, что есть острая потребность не в инфекционистах, а в гематологах
- И сейчас в России существует такая кадровая проблема. Но тогда люди просто не могли долго работать в детской онкологии, быстро наступала профессиональная усталость, эмоциональное выгорание, — говорит Лариса Геннадьевна. — Как раз накануне моего появления в гематологическом отделении остался только один врач из прежнего состава — Ольга Николаевна Попова. И так случилось, что в этот момент она сама слегла в больницу с гепатитом. Я и ещё две такие же вчерашние студентки Лида Казанцева и Фарида Мухаметшина остались наедине с тяжелыми пациентами. Поскольку цикл гематологии тогда преподавали в мединституте ровно неделю, то представьте, какие специалисты приступили к лечению больных.
- Что же задержало вас?
— Первые три месяца я почти каждый вечер рыдала дома. Родители у меня врачи, понимали, с чем я столкнулась. Папа говорил: «Ну, не можешь — уходи». А как уйти, если не на кого было оставить этих детей?.. Помню, как училась делать люмбальные пункции, как забирали наши пальто последними из гардероба. И шли к Ольге Николаевне в больницу: в палату к ней не пускали, но был сентябрь, она открывала окно и мы перекрикивались — советовались по каждому ребенку.
- Чем тогда лечили? Поддерживающая терапия?
— Это была химиотерапия, но не интенсивная, тогда выживали 10–15 процентов онкобольных детей. Честно скажу, не знаю, насколько бы нас хватило, но жизнь дала шанс, наступил новый этап. Началась перестройка, в СССР приехали зарубежные специалисты по детской онкологии. В 1992 году был симпозиум в Минске, на котором нам рассказывали о том, что у них выживает восемь детей из десяти. Первое впечатление — сплошной вымысел, западная пропаганда: и про их результаты, и про возможности высокодозной химиотерапии, которая, казалось, непереносима для организма больного ребенка
Но постепенно поверили, что зарубежное сообщество коллег настроено нам помогать. Была первая поездка в Германию в клинику Гиссенского университета, где мы (с нашим новым, совсем молодым доктором Ларисой Вахониной) увидели своими глазами, какими должны быть условия лечения, уровень диагностики — я поняла, насколько мы отстали. Вернулась с твердой уверенностью, что хороших результатов не может быть без изучения генетической природы опухоли, без оценки минимальной остаточной болезни — хорошо или плохо помогает лечение, понять зачастую сложно. Возникло огромное желание создать свои лаборатории, внедрить международные протоколы лечения, самой учиться и коллег-врачей отправлять за рубеж
- В 90-х годах центр детской онкогематологии носил имя Фрица Ламперта
— Этот всемирно известный немецкий профессор сделал очень многое для нас, и название центра в его честь никто не отменял Мы стажировались в его клинике, изучали современные протоколы лечения, получили большую гуманитарную помощь — лекарства, оборудование, реагенты и расходный материал на средства благотворительной организации Care Deutschland. Фриц Ламперт предложил нам в Екатеринбурге организовать и благотворительные велопробеги «Тур Пайпер», аналогичные тем, что он проводил у себя на родине, да и в других странах.
Уральцы тогда были очень небогаты и участвовали в основном как спортсмены-энтузиасты. Профессор Ламперт и его немецкие коллеги, друзья и спортсмены передали банковский чек на солидную сумму для создания нашей первой цитогенетической лаборатории, которая начала работать в 1993 году.
- Перед современным зданием детского онкогематологического центра есть стенд, сообщающий о том, что его новый корпус в 2005 году был построен на средства фонда губернаторских программ
— В начале 2000-х годов благодаря внедрению международных протоколов лечения, высокодозной химиотерапии пятилетняя выживаемость возросла до 70 процентов. Но чем больший опыт приобретаешь, тем больше понимаешь, что у тебя нет права на этом останавливаться! Лечение многих неблагоприятных форм онкологических заболеваний было невозможно без внедрения трансплантации костного мозга. Тогда в России работали только две столичные клиники, где занимались пересадкой костного мозга, но всех российских пациентов они взять не могли
Во время ежегодного рождественского визита губернатора Эдуарда Росселя мы решились обратиться к нему с просьбой о реконструкции двух боксов — нужны были стерильные помещения. Через пять дней он позвонил и сказал, что будем строить новый корпус. Область построила детский онкологический центр на внебюджетные средства — пожертвования крупных компаний. Очень радовало, что и генеральный подрядчик — немецкая компания Tranzumed Medizintechnik, и наши строители советовались с нами, как лучше и правильнее все устроить с медицинской точки зрения. В конце 2006 года мы провели первую пересадку костного мозга, приобрели бесценный собственный опыт, сейчас беремся и за самые сложные виды трансплантаций гемопоэтических стволовых клеток — от частично несовместимых, но семейных доноров, попросту говоря — от родителей.
- Еще до того, как был построен новый современный центр, вы начали создавать свой уникальный протокол лечения младенческих лейкозов MLL-baby, который принес вам признание и в России, и в мире
— Мне кажется, в НИИ подобная работа вряд ли могла появиться. У нас наука идет от постели больного: есть ребенок и его болезнь, которую пока не удавалось вылечить MLL-baby — по названию гена, определяющего уникальные биологические свойства младенческих лейкозов. А что такое младенческий лейкоз? Если на бытовом языке, то это опухоль из очень примитивных клеток, созревание которых нарушено из-за блока дифференцировки. Эти клетки не могут превращаться в свои более зрелые потомки, приобретают злокачественные свойства Как их разблокировать? Об этом мы думали в 2003 году у постели 1,5-месячной девочки. Было ясно, что как только закончим курс химиотерапии, разовьется рецидив. А рецидивы младенческих лейкозов с MLL-перестройками фатальны, не поддаются лечению.
В какой-то момент осенило: можно попытаться снять блок дифференцировки с помощью препарата ATRA — трансретиноевой кислоты, которая еще никем не применялась при младенческих лейкозах, но уже с успехом использовалась в лечении старших пациентов. Были сомнения, но была и пациентка, которой не могла помочь стандартная химиотерапия. Родители нам поверили, врачи сошлись во мнении, что это, по крайней мере, какой-то дополнительный шанс. Через две недели после короткого курса ATRA, который мы добавили к химиотерапии, мы обнаружили, что нет клеток, несущих фатальную молекулярную перестройку MLL-гена. Со временем убедились, что это, по-видимому, то средство, которое участвует в «перепрограммировании» опухолевых клеток и направляет их на нормальный путь дифференцировки и развития.
- Отслеживаете судьбу этой девочки?
— Да, Карина уже во втором классе учится. В канун Нового года её семья подарила нам календари с коллажем из её фотографий и фотографий наших врачей.
Сейчас уже 44 ребенка в разных точках России и Белоруссии, которые получили или продолжают получать лечение по нашему протоколу, находятся в ремиссии. В 2006 году после нескольких удачных случаев лечения детей младше года мы предложили протокол MLL-baby российским коллегам, позднее были и наши доклады на международных симпозиумах и конгрессах в Европе и США.
- То есть — это спасенные жизни?
— Это не стопроцентное лекарство, есть дети, которым в силу разных обстоятельств и этот метод не помог. Но в известных исследовательских группах на Западе безрецидивная выживаемость младенцев составляет около 40 процентов, у нас — чуть меньше 70 процентов, а когда-то была почти нулевой. Раз у самих врачей не было особой надежды, то и психологическую поддержку родителям оказать не могли. Это тоже важно Мы не раз замечали, что когда нет веры в выздоровление ребенка у родителей, это снижает шансы. Они должны верой, надеждой лечить своего ребеночка. Знаете, есть случаи, когда болезнь ребёнка сплачивает семьи, бывшие на грани распада. А бывает и наоборот: в случае беды все в семье рушится, значит, раскол уже намечался до болезни, которая лишь все усугубила
- И об этом вам приходится думать, глядя в глаза родителей?
— Без профессиональных психологов очень трудно. Психологи должны быть очень опытные, у них свои секреты профессии. Если молоденькая девочка, которая сама не имеет детей, начинает что-то советовать раздавленной горем матери, это нередко вызывает лишь раздражение. Крайне сложно и мотивировать на борьбу с болезнью погрузившихся в депрессию подростков
Но сейчас у нас большая радость, по сути, для нашего центра это очередной шаг вперед — мы наконец-то нашли очень хороших психологов. Они не сотрудники больницы, у них есть другие места работы. С нами они начали сотрудничать как волонтёры, сейчас их труд по психологической поддержке семей начнет оплачивать благотворительный фонд — договоренность достигнута.
- Лариса Геннадьевна, как пополняете свою команду, находите молодёжь? Насколько я знаю, у вас много молодых врачей, занимающихся наукой
— И мы ищем, и в медакадемии рекомендуют толковых ребят. Например, после окончания клинической ординатуры пришел Григорий Цаур, который сейчас ведущий молекулярный генетик нашего центра. Ещё второкурсником пришёл Александр Попов — его преподаватель заметил большой интерес к гематологии, желание работать в лаборатории. Потом по моей просьбе Александр привел такого же, как он сам, способного и трудолюбивого Сашу Друя, который уже через год был удостоен губернаторской премии молодым ученым за работу по новым молекулярным маркерам метастазов нейробластомы. Вместе с Григорием Цауром и Татьяной Вержбицкой они ведут тонкие исследования — занимаются изучением минимальной остаточной болезни. Это тоже наш приоритет — совместное применение генетических и иммунологических технологий. Получился очень чувствительный метод — все усилия на то, чтобы выявить даже ничтожно малое количество опухолевых клеток, выживших после химиотерапии. Всё ради точного диагноза, контроля эффективности терапии. Думаю, что эта работа заслуживает такого же признания, как метод лечения MLL-baby. Наша команда занимается наукой и в Институте медицинских клеточных технологий. За три года мы опубликовали больше 100 научных работ. Молодежь знает, что у нас работать сложно, но с другой стороны — есть возможность заниматься и собственными научными изысканиями, и в сотрудничестве с международными исследовательскими группами. Мы на научные форумы давно ездим не «просто послушать», а с докладами о своих наработках по лечению или диагностике.
- Когда строился онкоцентр, вы сказали, что вот построю и умереть не страшно
— Когда три года назад у меня случился инфаркт, оказалось, что страшно Но Господь меня хранил, с помощью замечательных врачей удалось преодолеть болезнь. Я пришла к православной вере, и это мне сейчас помогает. На земном этапе жизнь не заканчивается, есть продолжение.
Я думаю, что вера — это наша совесть, и каждый может сопоставить с ней свои поступки, задать себе вопрос, правильно ли поступаю? Мой участок работы — детская онкология, наверное, один из непростых в медицине. Но, знаете, это непередаваемое чувство, когда возвращаешь маленького человечка родителям. Значит, он будет расти, у него будут свои дети. И ниточка жизни не оборвётся.
- Ваша семья, ваши дети и внуки — как при своей загруженности работой на них находите время?
— Порой час искреннего общения стоит больше, чем долгие совместные сидения у телевизора. С внуками стараюсь дружить — поддержу игру, разговор, проявляю интерес к тому, что интересно им. Надо почаще беседовать с детьми. Ещё моя бабушка наказывала нам: если у тебя не вымыт пол, а ребенок хочет чем-то поделиться, то отложи уборку — выслушай, если нужно, посочувствуй или посоветуй Конечно, как каждую работающую женщину, меня мучила мысль, что мало внимания уделяю своим детям. Но, когда внук Павлуша бежит и кричит: «Баба Ларисочка, я тебе расскажу », «Конечно, мой дорогой », — в этот момент я готова всё отложить
- Дома надежный тыл?
— Да, они понимают мои заботы. Во многом заслуга моей семьи, что я так могу отдаваться работе. Не знаю, как бы всё сложилось, если бы дома было неблагополучно — проблемы, конфликты. Семья спасает меня от психологических перегрузок на работе.
Когда случился инфаркт, не только кардиохирурги, но и близкие помогли собрать меня по кусочкам, заботливо выхаживали. Мои девочки, мой любимый муж и наши мамы. Я поняла, что младшая дочь, хоть и была ещё студенткой, но очень повзрослела.
Мне кажется, я выжила еще и потому что обо мне столько хороших людей думали. И мои коллеги, которые не только всячески оказывали поддержку, но и доказали, что у нас сплоченная и сильная команда единомышленников. За семь месяцев, что я восстанавливалась после болезни, ничего в центре не развалилось. Убеждена: сильный в профессиональном плане руководитель не должен бояться делегировать полномочия членам команды.
- Лариса Геннадьевна, что в жизни ещё обязательно должны увидеть, почувствовать, сделать?
— Хочу увидеть семейное счастье младшей дочки, мечтаю о внучке. Двух замечательных внуков нам подарили старшая дочь и зять. У меня замечательный зять, с годами он стал родным человеком — когда у него случился тяжелый аппендицит, я поняла, что его состояние мне причиняет в буквальном смысле физическую боль, ведь он тоже мой ребёнок
А в профессиональном плане мечтаю разобраться в механизмах молекулярного действия препарата, ставшего ключевым в протоколе MLL-baby. Нужны серьезные экспериментальные исследования, чтобы наш метод получил развитие в мировой детской онкологии. Жду развития клеточных технологий, пока мы лишь у истоков. Есть жизненная необходимость внедрения достижений ядерной медицины, например — эффективного способа лечения нейробластомы изотопами радиоактивного йода. Пока это лечение возможно лишь за рубежом
- В прошлом году в Кремле во время церемонии вручения наград и званий лучшим медикам вы обратились к Президенту России с предложениями по созданию господдержки научных разработок практикующих врачей. Это было неожиданно, обычно награждаемые ограничиваются словами благодарности
— Представилась возможность рассказать о наболевшем, и я её использовала. Сказала, что наука делается не только в Москве, но и в таких центрах, как наш. Нужна система господдержки экспериментальных исследований в медиц…
Источник:
